В Москве мы жили на Хорошевском шоссе, возле Ваганьковского кладбища, там бараки большие стояли. Я как раз сдала зачёты, и мне нужно было сдавать первый экзамен, взялась за книжку, села на свою кроватку. И только развернулась, и по радио вдруг выступление Молотова о том, что началась война. Что ж, война так война. Все бегают, разговоры, весь барак поднялся. Сколько-то времени прошло, моя сестра с дочкой уехали в деревню к маме, она ещё жива была. Я осталась одна.
28 Июня 2010, 09:00 Татьяна Ивановна Карасева (Логинова), фельдшер медслужбы
Когда началась война, мне было 18 лет. Я окончила школу и собиралась поступать в институт. Мы жили на Украине, в городе Нижне-Днепровске. Мы думали с папой вместе, куда мне поступать. Папа закончил церковно-приходскую школу, в которой проучился 4 года. Эта школа давала знания средней школы. Он был очень образованный, много читал. Папа сказал, что мне нужно учиться на экономиста.
17 Мая 2010, 09:00 Раиса Георгиевна Печкурова (Шатова)
Все тяжелые работы легли на плечи молодых, еще не успевших похудеть до состояния дистрофии. Помимо обязанностей медсестры, мы косили траву, пилили дрова, добывали уголь, носили воду, поскольку водопровод замерз. Когда кончилось топливо, в том числе мебель и паркетные полы, делали вылазки в Старую Деревню, разбирали деревянные дома.
3 Мая 2010, 08:00 C Клавдией Васильевной беседовала Ирина Николаева
Внукам, правнукам своим передаем мы историческую эстафету и наказ: живите по совести, любите и берегите Россию! И пусть примером всем вам послужат скромные, но жизненные истории рядовых солдат Великой Отечественной войны, обыкновенных девушек и парней, надевших в суровую для страны годину тяжелые солдатские шинели и переживших такое, что до сих пор самым талантливым актерам и режиссерам не под силу воссоздать на кино- и телеэкранах.
21 Сентября 2009, 09:00 Мария Зиновьевна Богомолова, сержант, начальник радиостанции
Воинские части располагались по велению командиров. Открывалась дверь в дом, и командир спрашивал: «Бойцы есть?». Если ответ: «Нет!» или «Уже ушли», то входили человек 20 и более и валились от усталости на пол, сразу засыпали. Вечером в каждой избе хозяйки варили в 1,5-2-ведерных чугунах картошку, свеклу, суп. Будили спавших бойцов и предлагали поужинать, но не у всех порой хватало сил подняться, чтобы поесть.
Первую зиму мы продержались на старых запасах. Когда все подъели, начали голодать. Принесет, бывало, Толя домой мыть посуду из-под офицерского обеда, так мы все котелки вылижем, на стенках всегда оставалось сколько-нибудь супа. Однажды мы положили вымытую ложку на край плиты, и у нее отвалился черенок. Немец долго ругался и кричал на Толю: «Где хочешь, но достань мне такую же ложку!»
Вернулись мы в Финевку — ни одного целого дома, все сожжены. Пусто, ничего не посажено. Мы пришли к сестре, которая на «Восходе» жила, к ней вдруг кот наш пришел. Хозяев, видно, почуял. Мы подумывали съесть кота. Жалко, однако, стало. Мы не тронули. Но кто-то все равно поймал — кормиться было нечем. Лебеду, бывало, сваришь, отожмешь, лепешку слепишь и кое-как спечешь...
Госпиталь двигался вслед за наступающими русскими войсками. Иногда его разворачивали близко от передовой линии, на расстоянии в 6 километров. Делалось это для того, чтобы оказывать раненым воинам своевременную помощь. Госпиталь часто попадал под обстрелы и вражеские бомбардировки. Во время бомбардировок медперсонал прятался в лесу. Приходилось оперировать и во время обстрелов, когда кругом сыпались осколки.
5 Июня 2009, 08:00 рассказ Александры Борисевич записал Роман Игнатов
Запомнились большая река, крутой мост через нее. На этой стороне — американцы, на другой — русские. На мосту надпись: «Заминировано!» Но мы, шестеро русских из госпиталя, все же пошли через мост и перебрались благополучно. Наши солдаты накормили нас и подарили по велосипеду. И мы поехали по Германии, спрашивая у немцев дорогу в Россию. Городов избегали: не хотелось попадать в наши комендатуры...
После разгрома под Лугой остатки 21-й танковой дивизии отправили в Вологду на расформирование. Жили в недостроенном льнозаводе. Продуктовый паек — 200 грамм масла, 200 грамм печенья, 200 грамм сахара, несколько банок консервированной лососины и американской тушенки. Англичане присылали белые шерстяные гольфы, которые госпитальные девчонки перевязывали в шарфы.
Савельев медленно поднялся, спокойно подошел к двери, повернул ключ в замке, спрятал в карман...Катя вскочила. Кровь бросилась ей в голову – чего он от нее хочет? Неужели…
— Пусти! – вырываясь, в бешенстве крикнула она. – Говорю, пусти!
— Дурочка, ты же мне нравишься… Ну чего ты, Катюша?..
Он еще крепче прижал ее к себе, но Катя, сумев как-то извернуться, схватила его рукой за горло. Волна гнева поднялась в ней.
— Задушу, гад!.. Хочешь обманом?.. Отпусти!..
Госпиталя располагались в деревнях, для операционной выбиралась самая чистая изба или, если была в деревне школа, то это было предпочтительней. Стены операционной обязательно обтягивали простынями, а для раненых более легкой тяжести выбирали помещение побольше, чтобы поставить 6-7 столов. Когда мы первый раз вышли на работу в обыкновенную избу, нам сказали, что это перевязочная. В передней комнате на полу лежали раненые - на носилках и без носилок, в шинелях, в ватниках, в полушубках...
23 Февраля 2009, 09:00 Любовь Федоровна Аграновская, лейтенант медицинской службы
Начало февраля 1944 г. Западный фронт. Мне 20 лет. Я уже считаюсь опытной радисткой-разведчицей. За плечами почти год работы в тылу врага на смоленской земле. И вот снова в насквозь промерзшем брюхе транспортного самолета Ли-2 я лечу «в гости» к немцам, в далекую и пока незнакомую мне Белоруссию. Рядом Раиса Владимировна Минаева, мой старший товарищ, командир, моя «мама».
В ноябре 1941 года получила долгожданную повестку. Военная служба для меня началась в госпитале станицы Михайловской, а затем на железнодорожной станции Курганной. В сентябре 1942 года вражеские самолеты разбомбили на станции эшелон с людьми, эвакуированными из Ленинграда и других фронтовых городов. Даже вспомнить страшно – так много в эту бомбежку погибло людей. В госпиталь подвозили и подвозили искалеченных детей, женщин, стариков.
Предоставленная сама себе в этом круговороте человеческих страстей, видя рядом разврат и возвышенную любовь, дружбу и предательство, я поняла, что мне остается либо опуститься на самое дно, либо выйти из этого месива недосягаемой и сильной. И я чувствовала, я знала, что помочь мне может только искусство. Поэтому стремилась петь, выходить на сцену - хоть на несколько минут уйти из реальной жизни, чувствовать в себе силу вести за собою людей в мой особый, в мой прекрасный мир.
В тот 1941 год школы в Кронштадте открывались, как обычно, 1 сентября. Но всем было уже не до учебы: немцы шли по России походным маршем. Учили нас в школе перевязывать раненых, гасить зажигательные бомбы, обращаться с оружием. В первые месяцы войны прямым попаданием почти пополам разрезало огромный линкор "Марат", стоявший в Петровской гавани.
Представьте всю тяжесть душевных и физических перегрузок, обрушившихся на семнадцати - восемнадцатилетних девчонок. Непрерывные бомбежки, стоны раскалываемой земли выматывают до слез. Но для санинструктора главное – перевязать раненого под любым огнем, вытащить с поля боя, эвакуировать в тыл. Страшно тяжелая ноша у медицинской сестры. Какой груз может быть дороже человеческой жизни? О своей забывали.
Устало смотрю на задымленное небо. Нет, стервятники не появляются, и я передаю через связных, которые приползают ко мне. И каждый норовит подшутить, подбодрить. «Еще не присыпало? Откопаю! Такую красавицу бомба не возьмет». «Не плачешь? Нет? Ты смотри, к-ка-кая смелая… Буду жив, женюсь. Ей-ей, женюсь. Как Берлин возьмем, так и…»
Девчат - младших специалистов - в полку было много: мотористы, оружейники, прибористы, парашютоукладчицы. Нам пришлось сменить свои платья и туфельки на грубые кирзачи, ботинки - «харрикейны» и солдатские шинели и бушлаты. Специальности-то у нас были разные, но задачу мы выполняли одну - привести в боевую готовность свой самолет.
Меня ожидало новое испытание. Раненые, отправленные с передовой, оказались неэвакуированными в тыл, так как санитарная машина застряла из-за грязи. Тогда наш комполка поймал какого-то возницу и приказал быть в моем распоряжении. Раненых было двое: наводчик сержант Андрей Чухров с тяжелым ранением грудной клетки и молоденький лейтенант, командир одной из артустановок, раненный в руку.
