Мне едва исполнилось шесть лет, когда совершилось событие, под корень перевернувшее мирный уклад домашней непритязательной жизни. Не могу сказать, чтобы жизнь в нашей семье с началом войны круто переменилась. До поры до времени всё оставалось по-прежнему; только в доме пошли разговоры о призыве в Армию, отправке на фронт, мобилизации жильцов на строительство оборонительных сооружений.
И вот июнь 1941 года. В Ленинграде белые ночи, буйно распустившаяся зелень, аромат сирени. У студентов экзаменационная сессия. Ничто не предвещало беды. Сообщение по радио ошеломило, но я не заметила паники. Радио замолчало, только стучал метроном, часто прерываемый предупреждениями: «Воздушная тревога!»
Казалось, что город был умерщвлен голодом, разбит, расстрелян, сожжен. Однако, вопреки всем думавшим так, город не умер: численно поредевший на 2 млн. жителей, умерших и эвакуированных, потерявший 0,5 миллиона своих защитников-солдат, он задышал в Пасхальный апрельский месяц 1942 года.
Все свое время, свои последние силы он отдавал тому, чтобы помочь другим писателям. Будучи военным корреспондентом, он имел возможность выезжать из города и неоднократно просил разрешения отправиться через Ладогу на грузовике за продуктами для писателей Ленинграда. Но получить разрешение оказалось невероятно трудно, надо было обращаться к десятку официальных лиц и еще нужен был помощник для закупки продуктов. К несчастью, он уже раньше убедился: честный человек с этой задачей не справится, а иметь дело с жуликом не хотелось.
Я все ждала маму и не шла к чужим. Но в конце концов и меня, как сироту, отдали пожилым бездетным людям — Федору Павловичу и Евдокии Федоровне Богдановым. Они приняли меня как дочку и относились очень ласково. Только время было такое тяжелое, такое голодное... Питались одной мерзлой картошкой и всякими корешками.
Фашистам удалось повредить второй мост, и теперь, пока его поправят, вся нагрузка падает на этот — первый. Нельзя остановить движения поездов! По всей длине эстакады на двух продольно уложенных досках стоят женщины и гонят, гонят лед под настилы. А чуть выше над ними по искривленному мосту идут составы. Медленно, но идут. Один, второй, третий… Всю ночь двигается эшелон за эшелоном. Шесть суток длился этот бой. И ленинградцы победили!
Мы жили тогда напряженной, почти неистовой жизнью. Кто мог поручиться, что будет с ним завтра, что будет со всем городом? Быть может завтра, быть может, через час придется драться с врагом на этих самых улицах, возле этого плаката – «Враг у ворот; быть может, придется пасть под ним. И мы жили только этим. Никто не думал о своем завтрашнем дне, никто не заглядывал в будущее.
У нас в доме разместилась охрана, а сам штаб — через дорогу. Начали укреплять наш подвал и обнаружили дедов сундук, в котором хранилась собранная отцом политическая литература, портреты Карла Маркса и Ленина. 26-го декабря деда забрали в комендатуру, а нас выгнали из дома. Собирались расстрелять, но вступились сосед...
Сочельник, канун Рождества, был в нашей семье всегда двойным праздником. В этот день мама всегда ставила для нас детей елку, даже до 1937 г., когда сама покупка елки была под запретом. Елку мама отправлялась покупать в полной темноте на Сенном рынке. Елку продавали разрезанной на части в мешке, дома ее связывали. Подозрения во вражеских действиях наша елка у соседей не вызывала, так как в этот день отмечался мой день рождения.
К Новому году на черном рынке килограмм хлеба стоил 600 рублей, черного хлеба конечно. Имелось в городе полдюжины рынков, где коробку папирос, кусочек блокадного эрзац-хлеба или грязный кусочек ржаного, а также банку кислой капусты можно было купить или выменять на одежду, часы, бриллианты и произведения искусства. Но хлеб стоил так дорого, что немногие ленинградцы могли мечтать о нем.
1 Января 2010, 08:00 Гаррисон Солсбери, американский публицист и историк
Выкупаю хлеб на 2 дня, отхожу в сторону, чтобы проверить правильность отрезанных талонов и не дату поверить своим глазам: талоны вырезаны на 1 день, а пайка хлеба у меня в руках двойная. Трудно словами воспроизвести пережитую душевную борьбу — дома лежали, не вставая от слабости, мама и брат — взять для них еще одну пайку в другой булочной — или вернуть талоны, повинуясь долгу совести и правды.
Вся наша семья — родители, старший брат Олег — 15 лет, и я — перебрались жить в одну комнату из наших 2-х комнат, находившуюся между другими, а потому самую теплую. В январе мы еще более потеснились, убедив жить с нами мамину двоюродную сестру с ее 5-летним сыном, страдавшим с рождения детским параличом. Тетя жила в доме с центральным отоплением и в ее комнате постоянно держалась минусовая температура.
Самые тяжелые месяцы были декабрь и январь. В эти месяцы была самая ужасная норма - 125 граммов. В ход пошло все - кофейная гуща, из которой пекли лепешки, варили кожаные ремни, делали студень из клея. Спали одетыми. Меня спасал папа, он каждый день приходил пешком через весь город и что-нибудь приносил мне в кармане. Вот эта мелочь как-то выручала.
Немцы выгнали жителей из домов и начали гонять по лесам от одной деревни к другой в качестве живого заслона перед наступающими частями Красной Армии. Туганово, Налючи, Васильевщина... Наши войска находились в каких-нибудь полутора километрах от последних, но нам не было от этога легче. Здесь, у горловины рамушевского «коридора», через который пытались вырваться из окружения немцы, мы страдали от голода, холода и собственной артиллерии...
21 Октября 2009, 09:00 В.Ф. Лалетина (Колесникова)
От страха у меня отнялись ноги, и я перестал ходить. Заняв Красные Горы, немцы обходили все дома. Один из них зашел к нам и удивился, что меня, такого большого, мама держит на руках. Мама, как могла, объяснила. Тот сначала что-то говорил на своем языке, а потом, сняв с крючка полотенце, показал, что его надо намочить в горячей воде, отжать и туго забинтовать мои ноги. Мама последовала его совету, и ноги отошли.
30 Сентября 2009, 09:00 В.В. Савельев, житель села Красные Горы
Были и голод, и стужа, и смерть кругом, нехватка воды... Все это обдает незабытым ужасом при всяком воспоминании. Много страшного было вокруг, но мне запомнились два эпизода. Один — зловещий, другой, наоборот, бодрящий, укрепивший во мне надежду на Бога, которая, могу с чистой совестью засвидетельствовать, меня никогда не покидала.
В какой-то мере высокая смертность начала облегчать решение проблем. Цифры не особенно точны, это признают все советские авторы. В ноябре, вероятно, умерло от голода 11 085 человек, в декабре почти в 5 раз больше — 52 881. Цифры за январь и февраль менее точны, один из наиболее осторожных авторов, А.В.Карасев, утверждает, что в январе умирало в день от 3500 до 4000 человек, т.е. от 108 500 до 124 000 в месяц. Дмитрий Павлов, который должен был кормить выживших, указывает, что за январь и февраль вместе умерло 199 187 человек.
10 Сентября 2009, 08:00 Гаррисон Солсбери, американский публицист и историк
Лишь принятие самых крайних мер могло дать Ленинграду возможность продержаться зиму. Но многие ли доживут до весны? Уходила надежда, что наступление, которое так уверенно запланировали Сталин, Жданов и генералы в Москве, освободит Ленинград. 55-ая армия генерала В.П. Свиридова на Ленинградском фронте наступала в направлении Тосно, чтобы захватить Мгу, но в итоге слабые результаты и тяжелые потери.
8 Сентября 2009, 09:00 Гаррисон Солсбери, американский публицист и историк
В лесу под Мясным Бором мы оказались в «мешке». Немцы были в 2—3 километрах, обстреливали и бомбили постоянно. Мы убегали, прятались за гигантскими осинами. Когда возвращались, находили свои шалаши разбитыми и строили новые. От обстрелов и бомбежек погибло много солдат и деревенских. Бомбой убило Малашу, Васишу, осколком снаряда — Лену, а дочка, которую она держала на руках, осталась жива и пережила войну.
К весне стало плохо с едой. Припасы кончились, а доставки нет. Самолет сбросит кое-когда консервы или сухари в бумажном мешке, в другой раз собьют сердешного... Один «кукурузник» жители в Тигоде-озере уж после войны нашли, хвост отпилили: за 1 килограмм алюминия по 75 копеек платили.
10 Августа 2009, 09:00 А.В. Озерцева, жительница деревни Вдицко
