Во время войны, в 1942 году, немцы устроили в Вырице концентрационный лагерь для детей. Те, кто выжил, вспоминали о вырицком концлагере так: «День начинался с криков, с того, что по палатам бежит надзиратель Вера в чёрной форме с широким ремнём, осматривая постель, и кто провинился, того нещадно бьёт плёткой...»; «Мы работали в лесу и на полях с надзирателем, немцем Бруно, он ходил с плёткой и наказывал...»...
В День Победы 9 мая 1945 г. к нам пришёл утром немец электрик Пауль и сказал, чтобы мы пришли к нему в дом послушать передачу из Москвы на русском языке. Когда мы пришли, главное уже было сказано. Москва ликовала, была неописуемая радость всего народа-победителя. Нашему восторгу не было предела. Ощущение было такое, как будто мы родились заново, но уже понимающими, ходячими и говорящими.
Оказавшись в начале войны в немецкой оккупации, мы мужественно переносили голод, холод, моральный, физический и материальный ущерб. Сейчас воспоминания о войне вызывают слёзы. Когда по телевизору показывают людей за колючей проволокой в немецких концлагерях: взрослых, старых и детей, сердце обливается кровью, это невольно напоминает о том, что и мы были с ними на положении узников немецких концлагерей.
Я был маленький и не мог осознать глубину и ничтожную вероятность возможности этой встречи. Но передо мной стояла моя мама. Собаки, удары резиновых жгутов, запах сожженных людей, трупы истощенных узников, мой крик на весь лагерь Майданек, когда уходила от меня моя мама; невозможность уйти от расстрела, когда фашисты отступали. «Мама, как же ты осталась жива?» Я плакал, сердце мое колотилось.
Жили в постоянной тревоге, не зная, что будет завтра. К февралю у всех кончились припасы, начался голод. Умерло много народу, особенно среди тех, кто при немцах не работал. Умерли от голода наш папа, дед и дядя — папин брат. Мама осталась одна с четырьмя детьми. Я была самой старшей, остальным было десять, четыре и два года.
Дети были очень ослаблены. После малейшей царапины у них образовывались незаживающие язвы, особенно на ногах. Я попросила у лагерного врача бумажные бинты, вату, лигнин, перекись водорода, марганцовку, рыбий жир и ихтиоловую мазь. В первое время приходилось делать до сорока перевязок в день, постепенно их количество уменьшилось.
Не сразу привык я к нормальной жизни. Даже лечь в чистую постель не решался. Казалось, что это не для меня, и невольно оглядывал комнату в поисках охапки соломы где-нибудь в углу. Труднее всего было заставить себя смотреть людям в глаза: в лагере такое всегда кончалось скверно. Мама, наверное, с год приучала меня не отводить взгляда от человеческих лиц, ведь добрых-то людей все-таки больше...
27 Ноября 2009, 09:00 Н.М. Цыганов, 1926 г. р., житель деревни Заборовье
Проснулся дядя рано и услышал, как по улице двигается большая масса людей с повозками и автотранспортом. Он решил, что это отступает какая-то наша часть, и стал быстро одеваться, чтобы присоединиться к ней. В этот момент входит хозяин дома, а с ним немецкий фельдфебель с автоматом. Немец направил на дядю автомат и стал что-то кричать по-немецки. Дядя немецкого не знал, но понял, что немец берёт его в плен.
13 Ноября 2009, 09:00 рассказ И.И. Круковского записал В.И. Гоманьков
Начались у меня предродовые схватки, тридцатого июня, женщины просят солдат - охранников выпустить меня, на большой живот мой показывают, маячат им - в больницу, мол, надо, отведите. А те оружием грозят, кричат что-то. В конце концов, один из них под ружьём повёл меня в городскую больницу. А мне уже невмоготу.
Ночью деревню неожиданно заняла крупная гитлеровская часть, нас захватили в плен. Безоружных согнали на деревенскую площадь, поставили в ряд. Три фашистских автоматчика подошли к первому в шеренге – это был Петр Лебедев. Отвели к стене сарая и дал очередь в упор… Мы стали прощаться друг с другом.
Освобождение пришло рано утром. Охрана сбежала в 4 часа 30 апреля. Измученные неволей и голодом узники высыпали на плац, посреди которого расположился бассейн. После короткого митинга весь лагерь с песнями и шутками подался в Нойаубинг. Очень хотелось увидеть освободителей.
Поселок было не узнать. Из окон, дверей, с балконов, чердаков - отовсюду свисали, болтались на ветру белые флаги.
Немчикам хотелось насладиться беспомощностью жертвы. Они жаждали сделать из русского куклу, мишень для упражнений. Им нужен был русский с целью демонстрации превосходства. Это их рейх. Это их земля. Это их Нойаубинг. Это их магазин. Здесь они делают что хотят. С русскими...
Зачем этой женщине с двумя детьми потребовалось устраивать такой рискованный праздник для военнопленных? Многих она давно уже была обязана выписать и отправить в лагерь, а она придумывает им всё новые и новые болезни, на свой страх и риск задерживая их в больнице. Конечно, этот праздник не подвиг, но это первый шаг к подвигу, который помогла сделать этим людям Савинова Анна Дмитриевна.
Под мобилизацию попала сестра, которой было 17 лет. Но она находилась с братишками в тифозной больнице, а старосте надо было выполнять разнарядку, вот он и приказал полицаям забрать меня, пятнадцатилетнюю. Я шепнула маме «Все равно убегу». Полицай как - будто понял, что я сказала и говорит мне: «Попробуй бежать, расстреляем и мать и всех щенков».
Плохое питание, непосильный труд и жестокое обращение уничтожали личность и превращали людей в рабочую скотину. Без причины любого из нас могли отправить в газовую камеру. Много мы страдали и были свидетелями страшной жестокости фашистского режима. Тяжело было смотреть, когда на фабрику водили узников из концлагеря Дахау в сопровождении полицаев с овчарками.
Под пальто на фон Верре была форма офицера люфтваффе. Большинство наших беглецов были одеты в форму, чтобы их случайно не приняли за шпионов или дезертиров. С теми особо не церемонились, сразу ставили к стенке или набрасывали петлю на шею. Форма была надежно скрыта под застегнутым на все пуговицы пальто, и самым необычным в облике фон Верры были, пожалуй, его летные сапоги, с которыми он так и не смог расстаться.
Среди заключенных находились православные священники, диаконы и монахи со Святой Горы Афон. Но не было ни облачений, ни каких-либо книг, икон, свечей, просфор, вина… Попытки раздобыть все эти предметы из русского прихода в Мюнхене не были увенчаны успехом, поскольку американцам не удалось найти кого-либо из этого прихода в разрушенном городе.
Фон Верра спросил, где находится туалет, и поспешно ретировался. Так ему удалось выиграть несколько минут. Расспросов ему не выдержать, поэтому лучшее, что можно сделать в такой ситуации, — попытаться самому найти самолет. Фон Верра вылез из окна туалета и принялся осматривать взлетно-посадочную полосу. Прошло почти три четверти часа, прежде чем он, наконец, обнаружил «харрикейн», возле которого суетился механик, заправлявший самолет.
Грузовик медленно прокладывал себе путь по улицам, заваленным обломками зданий. Два немецких летчика в кузове грузовика чувствовали себя весьма неуютно. Сейчас они впервые видели, во что превращались английские города после налета люфтваффе. Всего несколько месяцев назад они сами бомбили такие же города.
В Канаде побег из лагеря для военнопленных считался преступлением, в отличие от лагерей британских, где отдавалось должное спортивной стороне мероприятия и где побег считался проверкой на сообразительность. В Канаде в случае побега одного заключенного все остальные его товарищи лишались своих «привилегий». К примеру, на неопределенное время закрывалась столовая, или переставали показывать фильмы, или нас лишали прогулок.
