Это было начало блица – периода интенсивных бомбардировок Лондона и других городов, которые продолжались до мая следующего года. В течение 57 дней, Лондон атаковали днём и ночью. Пожары уничтожили целые районы. Жители пытались найти убежище, где только могли – многие спасались в подземных станциях метро – по ночам там пряталось до 177 000 человек.

Вражеские колонны бомбардировщиков прилетели с юго-запада и юга при ясном небе и солнечной погоде. Мы наблюдали за белыми шлейфами, тянувшимися за самолетами на большой высоте, и видели сомкнутые колонны самолетов, устремившихся к центру города. Затем сквозь метровой толщины стены бомбоубежища больше часа не слышали ничего кроме ужасающих громовых раскатов ковровой бомбардировки...

Я и несколько моих друзей шли вдоль короткой и узкой Обервальштрассе, которая ответвлялась от улицы Унтен ден Линден. То, что мы там видели, с небольшой разницей можно было увидеть на сотнях берлинских маленьких улочках. Искорёженный американский полугусеничный вездеход с регистрационными номерами СС лежал перевернутый, как и другая военная техника беспорядочно разбросанная за ним.

В ночь на 25 июля 1943 года был снова дан сигнал тревоги, предупреждавший об авианалете. Мой отец и я, как и всегда в последнее время вместе отправились к школе на Хердерштрассе, чтобы встретиться там с нашими товарищами. Проходя по Герихтсштрассе, мы услышали грохот орудийной атаки. Тогда мы заторопились, чтобы успеть туда дойти, но уже буквально через несколько секунд началась бомбардировка и тогда мы забежали в подъезд одного из домов.

Франц Уле-Веттлер

Прежде всего, стоит упомянуть об источниках, необходимых для исторических оценок. О немецких источниках не стоит долго говорить, так как их значительная часть десятилетиями находилась в руках у британцев. Британцы же очистили даже свои собственные архивы от всех документов, вплоть до самых незначительных, которые противоречили их официальной позиции. Таким же образом обходились они и с немецкой документацией.

Постепенно авианалеты и бомбардировки городов стали более частыми, и нам стало ясно, в какой опасности мы находимся, и то, что наш подвал может стать для нас могилой. Тогда мой отец решил выкопать для меня и мамы убежище, похожее на те, которые делались в первую мировую войну. Он постарался сделать его максимально уютным – насколько это было в его силах. Я тоже приложила к этому руку: сначала был выкопан широкий и глубокий лаз, так чтобы я и мама могли сидеть напротив друг друга.

Cовесть Франции по-прежнему ранена. Время не вылечило ее. Может, не все французы знают об этом, не все отдают себе в этом отчет. Травматическая, постыдная аура остается. Только французы, похоже, не знают, что с этим делать. Не знают, например, что нельзя отмахнуться от судьбы той женщины, что сорок лет после публичной экзекуции жила в полузаточении в Сен-Флуре под не то охраной, не то защитой членов семьи. Одиночество, молчание.

Из опросов агентов вырисовывается следующая картина положения в Моск­ве к началу марта 1942 г. В критические октябрьские дни 1941 г. резко проявил­ся настрой населения против советского режима из-за несостоятельности совет­ских органов власти, которые спасали себя, бросив население на произвол судьбы.

Обычные военные будни изменились. Всё чаще объявлялись добавки к обычному рациону питания. Однажды это были яйца, и не по одному на человека, а несколько. Поскольку наша небольшая семья за это время выросла на три человека, для нас эта добавка была предзнаменованием начала мирных дней в очень скором времени.

Смоленск казался брошенным. Промышленным объектам были нанесены огромные повреждения, то же можно сказать и о мостах через Днепр. Среди руин гордо высился, вздымаясь в небо, смоленский собор. По всей видимости, он почти не пострадал. Я пошел вслед за женщинами и стариками и, войдя в собор, поразился его красоте. Все выглядело в полном порядке.

Мы стояли на школьном дворе, каждый с маленьким пакетиком сахара. Нельзя сказать, что мы выглядели опрятно – наша одежда была старой и несовременной. Все одноклассники были худыми со впалыми щеками. Почти каждую ночь мы должны были по тревоге бежать прятаться в подвалы домов, но, несмотря на это, все мы радовались началу учёбы.

Мы знали, что на территории бывшего военно-тренировочного лагеря теперь были размещены русские военнопленные, которые использовались на работах по восстановлению зданий, повреждённых в результате бомбёжек. Нам было известно только это и мы ничего не знали о находящемся там лагере для военнопленных, в отличие от лагеря, находившемся в непосредственной близости от ж/д вокзала Баумхольдер на дороге, ведущей к вокзалу.

В начале декабря нас перевели в другой лагерь. Заключённые называли его Майерлагерь, по имени начальника лагеря, назначенного русскими. Этот лагерь пользовался дурной славой: плохие условия в старых деревянных бараках, плохое питание и ещё худшие условия работы. Бараки были переполнены, однако в них, по крайней мере, было тепло – в царившей там духоте.

Ведение боевых действий русскими, особенно в наступлении, характеризуется использованием большого количества живой силы и техники, которые командование часто вводит в бой безрассудно и упрямо, однако добивается успеха. Русские всегда славились своим презрением к смерти; коммунистический режим еще больше развил это качество, и сейчас массированные атаки русских эффективнее, чем когда-либо раньше.

Никогда нельзя заранее сказать, что предпримет русский: как правило, он шарахается из одной крайности в другую. Его натура так же необычна и сложна; как и сама эта огромная и непонятная страна. Трудно представить себе границы его терпения и выносливости, он необычайно смел и отважен и, тем не менее, временами проявляет трусость.

У кого-то может создаться ощущение, что мы неплохо проводили время. Но все не так просто. Главным стимулом служило желание выжить, которое давало нам силу и волю не сдаваться даже в тяжелейших ситуациях. Некоторые товарищи по плену нередко не одобряли нашу деятельность и указывали на то, что мы своим поведением даем русским основания считать, что сил у нас полно и мы можем выполнять даже еще более тяжелую работу.

Мы — уцелевшие — постепенно находили свой собственный ритм жизни и начинали приспосабливаться к русской ментальности. Не только шахтеры, но и рабочие из других бригад скоро заслужили уважение как специалисты, честно и добросовестно делавшие свое дело, при этом более порядочные, чем русские «коллеги». Если на нас начинали кричать, мы отвечали тем же. Что удивительно, тогда нас переставали погонять и принимались упрашивать.

Вчера утром неожиданно для всех пришел приказ об отправке. Теперь никто не хотел этому верить, когда нас собрали. Но это так. День прошел в обмундировке. Наконец пришло то, чего я ожидал, и я твердо верю, что еще придет. Наступает более труд­ное, но лучшее (если это подходящее выражение) время. Теперь предстоит показать: мужчина ты или трус. Я надеюсь, что это переживание будет для меня приобретением на всю жизнь; я стану более зрелым.

Эта сцена не имела места в реальности. В действительности, вечером 30 апреля 1945 года красное полотнище было вывешено из окна верхнего этажа расстрелянного здания парламента. Тем не менее, превосходная инсценировка Халдея возникает перед глазами каждого, кто вспоминает о падении Берлина.

Герхард Денглер

В Сталинграде сгорела моя привычная жизнь. Я видел трусливых генералов; врачей, получавших пайки за своих пациентов и съедавших их; священников, дающих последнее благословение и ощупывающих умирающего, не осталось ли у него чего-нибудь съесть или покурить. То есть весь тот привычный гражданский мир, в котором я родился и вырос, сгорел для меня в Сталинграде.

При перепечатке материалов сайта, ссылка на "Непридуманные рассказы о Войне" и адрес www.world-war.ru обязательна! Скопируйте код ссылки: 

Источник: <a href="http://www.world-war.ru/">Непридуманные рассказы о Войне</a>