Александр Ульянов

Это было где-то в конце августа или в начале сентября 1942 года. Наш базовый лагерь располагался в сосновом бору, протянувшемся вдоль правого берега Березины между Борисовым и Березино. Километрах в 10–12 от деревни Черневка, что раскинула свои хаты по обоим берегам, стянутым деревянным мостом, неширокой в этом месте Березины. Немцы считали этот населенный пункт важным стратегическим объектом, держали там значительный военный гарнизон и большой отряд полиции. Под их прикрытием в селе располагалась волостная управа и другие учреждения местного самоуправления, созданного по приказу гаулейтера Белоруссии Генриха Кубе.

Проявляли интерес к Черневке и партизаны. Именно поэтому наш отряд и обосновался на этом месте. Мы всегда были в курсе всех событий, происходящих в деревне и гарнизоне. Наши связисты часто прослушивали телефонные переговоры между Черневкой и Борисовом, Черневкой и Березино, Борисовом и Березино, Черневкой и Кличевом, Черневкой и Смолевичами. Место было очень удобное и в то же время безопасное, так как большой многокилометровый лесной массив мог укрыть не один партизанский отряд.

Летом сорок второго года, после появления в наших краях группы С. Ваупшасова, мы получили стабильную связь с Москвой, с Белорусским штабом партизанского движения. К нам стали постоянно прибывать группы из–за линии фронта. Какие-то из них поступали в подчинение нашим командирам, другие действовали самостоятельно, создавая свои базы под прикрытием наших аванпостов.

Я был не единственным мальчишкой в отряде. Были и другие: кто в хозвзводе, кто в роте охраны, кто у строителей. А Леня Вайнтруб из-за своей привязанности к радиотехнике был зачислен помощником радиста базовой радиостанции. Он целыми днями копался в недрах радиоприемников, что–то паял, тянул провода от землянки радистов в штаб…

В мои обязанности входила связь с подпольщиками Борисова. Руководителем одной из подпольных организаций Борисова был в то время Владислав Станиславович Микульчик. Люди его группы собирали сведения о движении воинских эшелонов, о передислокации авиационных подразделений на борисовском транзитном аэродроме. Все добытые данные переправлялись в партизанские отряды, имевшие связь с “Большой землей”, которые сообщали их в Москву. Цепочка связи была многоступенчатой. Каждое звено цепочки имело связь только со своим соседом. В случае провала одного из участников цепочки его соседи немедленно уходили из города, а связь осуществлялась через другие не оборванные звенья.

У меня было несколько адресатов, на которых я выходил в зависимости от задания: на одной из окраинных улочек мальчишки целыми днями гоняли в футбол. Каждый желающий мог включиться в игру. Что я нередко и делал. Во время этих бесконечных матчей мы успевали обменяться необходимыми заданиями и сведениями.

Если же возникали какие–то экстраординарные обстоятельства, из Борисова в деревни Черневской волости приходила менять кое-какие вещи на продукты борисовская школьница Валя Соколова. Она обязательно заходила к учителю Ольховской школы. Вскоре после ее визита учитель просил у старосты деревни коня, чтобы привезти воз дров для школы. А на делянке, где заготовляли дрова, его встречал кто–нибудь из наших разведчиков. Если же по какой-то причине футбольного матча не случалось, можно было прийти на городской базар к точильщику, что стоял возле мясной лавки и спросить, не возьмется ли он наточить ножи у нас в доме, и передать ему записку с адресом.

Были еще два–три способа выхода на связь.

Я как раз вернулся из Борисова и рассказывал начальнику штаба о всех перипетиях очередной “прогулки” в город, когда пришел кто-то из разведчиков и сказал, что неподалеку от нашего лагеря расположились незнакомые вооруженные люди, называющие себя спецгруппой из Москвы. Одеты в военную форму, но без знаков различия. У всех автоматы ППД и пистолеты. Но самое главное, командир их говорит с немецким акцентом. И еще один – молодой, белобрысый, по выговору на Черневского коменданта смахивает: очень правильно по-русски, но с акцентом.

Начальник штаба взял с нар свой автомат:

– Надо посмотреть, что это за москвичи такие, с “немецким акцентом”!

– А мне можно с вами, товарищ начальник?

– Вообще – то,… ну, да ладно, пошли. Ты ведь тоже москвич. Может, знакомого встретишь. Приходько! Виктор! Возьми “Дегтярь”, пойдем к соседям в гости.

Адъютант комиссара отряда Витя Приходько, огромного роста парень, в зеленой пограничной фуражке и холщовой домотканой рубахе, никогда не расстававшийся с ручным пулеметом, спрыгнул со второго яруса нар:

– Готов, товарищ начальник!

– Готов, так пошли! Мы вышли из штабной землянки. Увидев нас, командир отрядной разведки Жора Соловьев подошел к начальнику штаба.

– Петрович, давай лучше я схожу к ним. Лады? Не дело начальника штаба в разведку ходить. Мы с Приходько все выясним и доложим. И Шурке ходить не надо. Мало ли что случиться может. Лады?

– Нет, не лады. Мне эти гости не кажутся опасными. Больно уж открыто пришли. И ведут себя совершенно спокойно. А Шурка? Ему же интересно с земляками встретиться. Ну и я послушаю, как они между собой говорить будут. А ты “лады?”. Между прочим, у нас в танковой бригаде был немецкий экипаж из города Энгельса, что на Волге под Саратовом. Знаешь, как ребята дрались? Их всех посмертно к орденам представили. А ведь тоже с акцентом по-русски говорили. Вот мы сейчас все и выясним. И будет лады! Пошли, Шурка!

Группа незнакомцев устроила свой лагерь примерно в полукилометре от нашей базы на краю небольшой поляны. Все подступы к лагерю хорошо просматривались. По тому, как бездымно горел их небольшой костерок, как уверенно чувствовали себя пришельцы, было ясно, что перед нами профессионалы.

Начштаба внимательно оглядел сидящих у костра и сразу и точно определил их командира – светловолосого подтянутого человека с военной выправкой. Все остальные сидящие у костра воины явно выказывали ему свое уважение.

– Начальник штаба партизанского отряда имени Фрунзе, старший лейтенант Красной Армии Черноволин Василий Петрович, – представился начштаба.

– Командир воинской части особого назначения капитан госбезпасности Спрогис Артур Карлович, – представился светловолосый.

– Спрогис? Я о Вас слышал. Тут с месяц назад ваши девушки проходили. Мы им помогли через “железку” переправиться. Вот сей юноша – начштаба показал на меня – их и провожал до бригады Чапаева.

Группу девушек-десантниц я действительно проводил к нашим соседям. Были они очень необщительны. Кто–то у них погиб: при десантировании не раскрылся парашют, и все они были подавлены гибелью своей подруги, разговаривали между собой тихо, внимания на меня не обращали. Даже спасибо на прощание не сказали. И это было обидно. Я же все таки провел их под носом у фрицев через железнодорожное полотно, а они даже не поинтересовались, каково будет мне одному возвращаться на базу. Воспоминания эти сразу же отбили у меня охоту разговаривать с вновь прибывшими. Но Спрогис внимательно посмотрел на меня и улыбнулся:

– Проводник, видно, опытный. Мне доложили, что группа девушек благополучно добралась в район дислокации.

– В район чего?

– Дислокации, то есть к месту постоянного пребывания. Это военная терминология. В армии не говорят: “Мы здесь живем”, а констатируют: “Здесь место нашей дислокации”. Кстати, молодой человек, Вы не представились. Мне кажется, что Вы тоже не местный.

Говорил Спрогис по-русски очень правильно, литературно грамотно, но с явным акцентом. Так говорили некоторые немцы, много лет проведшие в нашей стране.

– Я – москвич. Шурка Ульянов, то есть Александр.

– Ну вот, видите, как все здорово получилось. Прилетели в глубокий немецкий тыл, в Белоруссию, чтобы встретиться с москвичом. Товарищи! Подходите, знакомьтесь с нашими соседями.
Спрогис повернулся к начштаба:

– А Вы, почтеннейший, часом не москвич?

– Нет, товарищ капитан, я из Мичуринска. В Москве был только проездом, когда наш танковый корпус с Дальнего Востока под Брест передислоцировали.

– Козловчанин, значит? Знаю ваш город. Красивый. Садов много.

– Бывали у нас?

– Да я где только не побывал. Всю всю нашу страну–матушку – от Бреста до Магадана. И Среднюю Азию и Закавказье. Служба у меня такая. Ездить много приходится. И сейчас, как видите, путешествую.

Он улыбнулся. Заулыбались и его бойцы. Улыбнулся и Василий Петрович.

– Ну и как ваше путешествие? Много приключений случилось?

– Да нет. Пока все по плану. Без приключений. Кстати, вы связь с Большой Землей имеете? Тогда в ближайшем сеансе получите кое-какие директивы относительно нас.

– Зачем же так официально? Мы гостям всегда рады, готовы помочь, если в чем нужда будет.

– Да не в этом дело. Просто порядок у нас такой. Все должно быть по правилам. Это не моя прихоть. Это служба такая, так что не обижайтесь. Мы люди служилые, себе не принадлежим. Выполняем то, что нам приказывает наше начальство. А там люди привыкли к определенному порядку, и не нам их перевоспитывать. Чай будете пить? Настоящий, московский. С сахаром!

Естественно, мы не могли отказаться от такого приглашения. Спрогис на правах хозяина первым присел к костру. Начштаба последовал его примеру. Приходько забросил свой “Дегтярь” за спину и тоже присел у костра. А я как–то застеснялся. Вообще-то в стеснительности меня упрекнуть было трудно, а тут… Артур Карлович заметил мое смущение:

– Ты что же, земляк? Ты не стесняйся. Здесь все свои, чужих не держим. Ты где живешь в Москве?

– Первая Мещанская, дом семь, квартира одиннадцать.

– Постой, это какой же дом семь? Там же в начале улицы чье–то посольство?

– Люксембурга. Это дом 5 “а”. А наш – следующий, который надстраивался. Было четыре этажа, а сейчас семь.

– Теперь сообразил. У вас там двор проходной на вторую Мещанскую. Правильно.

– Ага!

– Ну вот видишь, как все получилось. Как ты агакнул, так москвича и выдал. У меня половина части так агакает. Правда? – он повернулся к своим бойцам.

– Ага! – дружно раздалось в ответ. Все рассмеялись. И вся моя застенчивость исчезла. А Спрогис обратился к начштаба:

– Кстати, Василий Петрович, Вы не будете возражать, если мы сего юного отрока немного поэксплуатируем. Нам надо здесь в округе немного побродить, нужен проводник, ориентирующийся на местности. Как я понял, Александру это не впервой. Я верно говорю?

– Все верно, вот только его командира, начальника нашей разведки, Соловьева надо ввести в курс. Чтобы не записал ему самовольную отлучку.

– Вот он сейчас сам ему обо всем и доложит. Только чай с галетами попьет и сбегает. Как у вас говорят? Лады?

Мы с Приходько переглянулись.

– А это вы откуда знаете?

– Мы вашу группу у Князевки повстречали. Воронихина. У них каждое второе слово -”лады!”

И здесь, ребята уже не единожды это слово слыхивали. Выпив кружку горячего сладкого “московского” чая, я пошел докладывать Жоре Соловьеву, начальнику разведки нашего отряда, что по поручению начштаба буду некоторое время проводником у московской спецгруппы. Так довелось мне познакомится с легендарным командиром не менее легендарной воинской части специального назначения № 9305, из которой на свои задания ушли и не вернулись Зоя Космодемьянская, Леля Колесова, сестры Суворовы и многие другие прославленные воины–диверсанты, чьи ратные подвиги записаны навечно в историю Великой Отечественной войны нашего народа против гитлеровской Германии.

База отряда находилась на краю большого леса, что тянулся на многие десятки километров вдоль правого берега Березины. Раскинувшиеся вокруг деревушки своими названиями как бы уточняли породы деревьев в лесу, рельеф, флору, фауну. Ближайшей деревней была Ольховка. За ней – Березовка, а еще дальше – Кленовка. А по другую сторону от Ольховки стояли Дубовручи, Боровины, Сосновка, Беличаны, Логи… Были, правда, еще две Князевки – Большая и Малая…

После продолжительного рейда, результатом которого стал разгром полицейского гарнизона и уничтожение моста через Березину в Черневке, выведенный из строя торфозавод в Смолевичах, разгромленная автоколонна на шоссе Могилев – Минск и ряд других операций, командование отряда решило дать людям несколько дней отдыха. Тем более, что приближались Октябрьские праздники. А после праздников пора было готовиться к зимовке: достроить землянки на основной базе, отрыть там окопы, заминировать подходы к лагерю, ну и все такое прочее.

Почти весь отряд был в сборе. Даже большинство диверсионных групп в эти дни оказались на месте. Только разведчики были не в полном составе: несколько человек ушли на связь с городскими подпольщиками, да кое-кто вел наблюдение за передвижением железнодорожных эшелонов на участке Смолевичи – Борисов, месте постоянной “работы” отрядных подрывников. Не было и одной из диверсионных групп капитана Рыбакова. Она уже больше месяца “скиталась” где-то в Западной Белоруссии под Барановичами, выполняя специальное задание Москвы. Но базовая радистка Рыбакова, Вера, поддерживала с ними постоянную связь. И у них, вроде, все было в порядке.

Мне же было не до отдыха. Сапоги, что пошили мне весной, уже дышали на ладан. Требовался основательный ремонт. Новые сшить было нереально. Удалось уговорить нашего начхоза: поворчав, что обувь на мне горит, что летом можно бы и босиком или, в крайнем случае, в лаптях походить, он все же выдал мне «союзки» и подметки. А с сапожником я договорился заранее. В Кленовке, где располагался бригадный госпиталь и куда я ходил проведать своего раненого друга, разведчика Витю Пономарчука, жил сапожник. Он согласился за пачку гродненской махорки быстро отремонтировать мои «топтуны». Начальник разведки отряда, Жора Соловьев, разрешил мне побыть пару дней в Кленовке.

– Давай по-быстрому, ремонтируйся. Да возьми с собой карабин: днями двинем на «железку», надо кое-что выяснить. Так мы тебя прямо в Кленовке подхватим. Лады?

– А кто еще пойдет?

– Пока не решил. Ты, я, Маша, Костя… там видно будет. Лады?

– Пароль?

– Общая пятерка.

– Ну, я пошел.

– Лады!

Надо сказать, что словечко «лады» с легкой руки командира одной из диверсионных групп Федора Воронихина было чуть ли не самым распространенным среди разведчиков и диверсантов отряда. Отметившись у командира дежурного взвода, я отправился в Кленовку.

Пароль «общая пятерка», который сообщил мне Соловьев, означал, что пароль и отзыв должны уложиться в число 5. Например, окликая кого-то незнакомого, со словами: «Стой, кто идет?» – я называю число, скажем, «три». И в ответ должен услышать число, дополняющее названное мной до пятерки. В данном случае – два. Числовые пароли имели хождение на всей территории партизанской зоны и использовались для связи между отрядами. Смена чисел происходила неравномерно по определенному коду, известному лишь ограниченному кругу партийного командования. Пароль сообщался только партизанам, находящимся вне лагеря.

Дядька Петрусь, как звали сапожника, скептически оглядел мои сапоги, помял в руках «союзки»:

– Хиба ж то боты? То ж горэ одно. Ну да чаго уж там, як зговорылысь так зробим. Тольки трэба почакать трохи. Сення я их замочу. Уранку притачаю саюзки, натягну на калодку, ну и як высахнуть, так прилажу подметки. Вось и усе. А ты пока на пячи посядишь. Или вон у Ядьзи боты возьми. Хлопцев своих в лекарне повидаешь.

Ядьзины «боты» оказались сапогами сорокового размера, но все же я обул их, навернув поверх носков пару портянок. Был конец октября, и, хотя снег еще не выпадал, босиком ходить было нельзя. Тем более, что я за все время пребывания в отряде ходить босиком так и не научился. Этим я сразу отличался от деревенских ребят, и когда в деревне появлялись немцы, старался не очень показываться им на глаза. Деревенские пацаны, естественно, знали, кто я такой и всегда старались куда – нибудь меня «сховать», а сами вызнавали нужные мне сведения. Но потом немцы что-то пронюхали и стали к ребятам относится с подозрением, особенно полицаи. И в разведку одного меня уже не пускали. Ходил вместе с другими разведчиками и с оружием. То есть в деревню я заходил, как и раньше, но наши разведчики меня прикрывали, а в случае чего я мог и свой «Вальтер» пустить в ход.

Оставив у дядьки Пятруся сапоги, я пошел в хату Кастюковичей, где находился наш бригадный медпункт, который доктор Тихомиров гордо называл «госпиталем». Раненых было двое: разведчик Виктор Пономарчук и Коля Атапин, диверсант из группы «спрогисевцев», что пришли этим летом через фронт. «Спрогисевцами» их называли по фамилии командира этой особой воинской части, Артура Карловича Спрогиса. Это были отлично подготовленные профессионалы-диверсанты.

Коля был ранен разрывной пулей в правую руку. И только благодаря искусству партизанского доктора–хирурга Василия Ферапонтовича Тихомирова удалось сохранить кисть. Конечно же, помогло и богатырское здоровье молодого партизана. А он так свято поверил во всемогущество бригадного эскулапа, что наотрез отказался эвакуироваться на «Большую землю», когда прилетал из Москвы самолет, на котором вывезли всех тяжелых раненых и двух немецких офицеров-антифашистов, переправленных к нам минскими подпольщиками.

С этими немцами история произошла очень интересная. Оба они были инженерами, и оба попали на фронт за какие-то прегрешения. Оказались в одной части и решили бежать к русским. Но часть их отозвали с фронта в Минск. Как им удалось, не зная языка, связаться с подпольщиками – одному Богу известно. Подпольщики же так долго проверяли их лояльность, что нависла угроза оказаться в застенках гестапо. Вот тут-то минские товарищи сработали четко и переправили обоих в бригаду “Дяди Коли”.

Но самолет вызвать сразу не удалось: бригада попала в переплет и долгое время вела тяжелые бои с «власовцами», которых немцы использовали для борьбы с партизанами. Отрываясь от преследования, бригада ушла за «железку» – железную дорогу Минск–Москва. Там в верховьях Березины в районе озера Палик лесные массивы были столь велики, что немцы уже не могли ее блокировать. К тому же в тех лесах базировались еще несколько партизанских бригад, и в случае надобности они могли прийти на помощь и отвлечь противника на себя. Оторвавшись от преследования карателей, бригада готовилась к большому походу по западным областям Белоруссии. Но спасенными немцами решили не рисковать, и перед уходом в рейд их по цепочке через несколько отрядов переправили к нам. А мы как раз ждали самолет: надо было отправить на «Большую землю» нескольких тяжелых раненых, а из Москвы должны были прилететь радисты для работы в диверсионных группах капитана Рыбакова. Вот так немцы-антифашисты оказались в нашем отряде, и мне удалось в течение нескольких дней поупражняться в немецком языке. Они относились ко мне очень уважительно и звали «Genosse Schura». А перед посадкой в самолет один из них, Пауль, подарил мне бензиновую зажигалку, что в то время было «царским» подарком, так как большинство партизан пользовались «катюшами» – высекали искру при помощи кресала, поджигали трут, а от него уже или прикуривали, или разжигали костер. Вот эту-то подаренную зажигалку я не без гордости показал раненым партизанам. Коля тут же предложил махнуть зажигалку на “Браунинг”.

– А зачем мне второй пистолет? У меня же вот – “Вальтер”.

– Ну и что? Второй пистолет еще никому не мешал. Тем более разведчику. Тогда и карабин не нужен. Научишься стрелять с обеих рук “по-македонски”. Жаль вот патронов запасных для этой «пукалки» нет. Правда, Вася–»начбой» говорил, что от «мелкашки» подходят. А их – навалом. Только иногда осечку дают. Да нет, я так, шуткую. Мне самому учиться надо с левой стрелять: когда еще правая заработает! А «Тэтэ» для левой тяжеловат.

– А я тебе со следующей операции “Вальтер” притащу! Не знал, что тебе нужно, я Косте подарил. А до этого командиру второй роты Жене-пограничнику отдал. Мне везет на “Вальтеры”.

За разговором не заметили, как стемнело. Пора было возвращаться к дядьке Петрусю. На улице встретился с патрулем. Они спросили, где я буду ночевать. Я показал хату дядьки Петруся. Войдя в хату, застал все семейство за ужином.

– Бяры ложку и седай з нами вечерять.

Дядька Петрусь протянул мне большую деревянную ложку. Я сел к столу. В чугунке дымилась «затирка», что–то вроде болтушки с мукой – обычная еда в белорусских деревнях. Только до войны она, как правило, делалась на молоке или на мясном бульоне. А сейчас мучные клецки плавали в чуть забеленной молоком воде. Ели степенно, по очереди: хозяин, я, как гость, хозяйка, а затем уже дети, и свои, и соседские, что пришли поиграть, да и остались на ужин. В тот голодный год не в каждой хате могли позволить себе сготовить «затирку», как у дядьки Петруся, – из просеянной муки, да еще забеленную молоком. Коров в деревне почти не осталось: немцы увели и колхозное стадо, и хозяйских коровушек прихватили немало. Поэтому дядька Петрусь с женой никогда не отпускали соседских ребят без того, чтобы не покормить их.

После ужина я забрался на печь и стал смотреть оттуда, как хозяин натягивает на колодки мои сапоги с уже пришитыми к ним «союзками». Глядя на работу старого мастера, я уже представлял себя в новых сапогах среди разведчиков: все подходят, рассматривают, а я гордо выбиваю чечетку на большом пне, что стоит у землянки радистов. На печи было тепло, пахло печеным хлебом, стоявшем на загнетке, и я не заметил, как уснул.

Проснулся от треска автоматной очереди, раздавшейся где-то рядом, и яростного лая хозяйской собаки. Метнувшись к окну, увидел во дворе немцев. Они стреляли в сторону хлева. Подхватив карабин, как был – в носках и в гимнастерке, без бушлата и шапки, бросился к заднему окну. Оно легко и без стука открылось, благо, хозяин еще не вставил вторые рамы, и выскочил на огород со стороны леса. Здесь немцев не было. Ползком между рядков картофеля добрался до изгороди, протиснулся между жердями, и в кусты. Оглянулся. В деревне слышалась стрельба, перекликались немцы. Им никто не отвечал.

В голове роились сотни вопросов. Что случилось? Где наше охранение, где заставы? Почему не приняли бой? Что с госпиталем, с ребятами? Все это промелькнуло в моем мозгу в те считанные мгновения, пока добрался до спасительных кустов. Мне повезло – немцы меня не заметили и не преследовали. Стрельба, которую они вели, была обычной демонстрацией, и пули, что свистели надо мной и разрывались о ветки кустов и деревьев, мне не предназначались. Их выпустили просто так, чтобы себя успокоить – лес-то темный, страшный.

Оказавшись в лесу, стал приходить в себя. Позади, в деревне было в общем-то тихо. Боя не было. Лишь изредка раздавались отдельные автоматные очереди да взлетали в небо ракеты. Немцы подбадривали сами себя. А куда подевались все партизаны? И куда мне податься? На главную базу? Но там ли отряд? А может, он снялся и ушел в лесной массив, что за Дубовручами? Положение мое было аховое: в носках, без сапог, в одной гимнастерке, при почти нулевой температуре.

Решил, не дожидаясь утра, двигаться в сторону базы. А вдруг там ничего не знают про немцев? А если отряд ушел, то, может, оставили «маячок» какой-нибудь для разведчиков или диверсионных групп, находящихся на задании. Тем более, что моя «экипировка» не позволяла засиживаться – холод пробирал до костей. В довершение ко всему пошел мокрый снег. Стало совсем невмоготу.

До базы добрался только к утру. Естественно, отряда там не было. Лагерь был пуст, но ничто не указывало на поспешное бегство. Наоборот. Все было, как обычно: землянки и шалаши замаскированы, дорожки подметены, дрова для костров наколоты. Вот только ни одной живой души во всем лагере. Никаких следов, куда, в какую сторону двинулись. Это ведь надо! В отряде было более сорока конных повозок, почти двадцать верховых коней. А тут никаких следов. Внимательно приглядевшись, заметил и еще кое-что необычное: уж больно тщательно посыпаны песочком входы в штабную землянку и в землянку радистов, из которой нарочито тянулись провода антенны. Такого никогда не бывало. Радистки наши, как правило, разбрасывали антенны только перед самым сеансом связи. Я сам им не раз помогал. Значит, сделано это, чтобы землянка радистов бросалась в глаза. Все понятно – лагерь заминирован. По-видимому, немцы знают его местонахождение и могут вскоре здесь объявиться. Оставаться тут опасно.

Решил пробираться в Большой лес. Там я знал «захоронку» с боеприпасами. Неподалеку от нее была небольшая пещера, где наша группа иногда ночевала, возвращаясь с задания. Я надеялся, что Жора Соловьев оставил там какой-либо знак для разведчиков, что ушли на задание. А может, и для меня. Он же знает, что я был в Кленовке.

На самом же деле все было совсем не так. Именно потому, что я остался в Кленовке, Жора никаких знаков нигде не оставил. Партизаны из второго взвода, посланные в Кленовку, чтобы увести раненых и снять заставу, когда стало известно о начале немецкой блокады района, просто забыли про меня.

Спохватился лишь Витя Пономарчук, и то не сразу. А тут в деревне стрельба началась. Ну и решили, что я или убит, или, что еще хуже, попал в руки к карателям. Значит, надо срочно снимать лагерь и не оставлять никаких «маячков». Уж немцы-то сумеют выбить из мальчишки и пароль, и место стоянки отряда. Значит, на всякий случай надо сразу «отрубить» все места и явки, которые мне известны. Никто не думал обо мне, как о предателе, но знали, что не каждый взрослый выдерживает пытки, а тут пацан, которому еще и тринадцати нет! Поэтому нужно подстраховаться, что и было сделано.

Но я–то всего этого не знал. И торопился в Большой лес. Днем погода совсем испортилась. Снег валил крупными мокрыми хлопьями и уже не таял, а ложился на мокрую траву серым одеялом. Было мокро, холодно и голодно. Добрался к «захоронке» уже к вечеру. Боеприпасы не тронуты, все вроде на месте. Но никого и никаких знаков ни там, ни в пещере. И, главное, ни кусочка съестного.

Зарывшись в старые листья веток, оставленных нашими ребятами после ночевки в пещере, я пытался согреться. Удавалось это плохо: уж больно здорово я намерзся за день скитания под дождем и снегом, практически босиком. К тому же «кишка кишке романсы пела». Но усталость взяла свое. Мокрый, голодный, я все же уснул. Проснувшись с рассветом, стал прыгать, чтобы согреться, и вдруг почувствовал в кармане брюк какой-то твердый предмет. Сунул руку – зажигалка Пауля! Как же я забыл про нее вчера вечером!

Наломать еловых веток и развести бездымный костерок было делом нескольких минут. Первоначально высушил носки, прямо на ногах. Ну, а как ноги согрелись, остальная одежда уже не казалась такой мокрой. И мысли стали обретать какой-то порядок. Прежде всего, надо поесть. Здесь неподалеку от опушки, помнится, было картофельное поле. Можно потихоньку набрать «бульбочки» и испечь. Так и сделал. Правда, первые картофелины начал грызть еще полусырыми. Ну, а потом все встало на свои места. Насытившись, стал раздумывать, что делать дальше. Самым главным было выяснить, в какой из ближайших деревень нет немцев.

В Дубовручах они, к сожалению, были. Оттуда доносилась стрельба, визг убиваемых собак, громкое перекликание часовых. Решил попытать счастья в Беличанах. Но и там та же картина. Более того: оттуда был слышен характерный рокот танковых моторов и лязганье гусениц. По тому оживлению, что царило в деревне, по интенсивности движения легковых машин и мотоциклов к дому сельсовета, или, как при немцах стали его называть, волостной управы, можно было определить, что там расположился какой-то штаб. Так что и в Беличаны для меня путь закрыт.

Пошел уже третий день моих скитаний. На счастье снег прекратился, но дождь шел почти все время. Я уже не мог просушиться: пока обсыхал один бок, другой промокал еще более. К тому же носки порвались, и я остался практически босиком. Надо было что-то предпринимать. Решил пробираться за Могилевское шоссе, в Червеньский район. Там, я знал, действовала бригада Василенко. Я как-то выходил к ним на связь. Правда, они вроде как тоже уходили в рейд. Но может, уже вернулись – пора было обустраиваться на зиму. Я уже окончательно решил на следующий день уходить из «нашего» леса. В последний раз вернулся ночевать в пещеру. Там все-таки было сухо. Подходя к пещере, каким-то шестым чувством уловил, что в ней кто-то есть. Немцы? Но как они сюда попали и почему ведут себя так тихо? Я притаился и стал ждать. Через какое-то время до меня донесся тихий говорок с откровенным вологодским нажимом на «о». Так у нас в отряде говорил лишь командир диверсионной группы Федя Воронихин. Он со своими ребятами ходил на дальнюю «железку» – под Молодечно и Сморгонь. И просрочил все условленные сроки. Видимо, на поиск этой группы и собирался отправиться Жора Соловьев, когда торопил меня с ремонтом сапог.

Наконец-то! Я теперь не один! Только тут до меня дошло, как страшно было все эти дни: один в лесу, голодный, замерзший, промокший. Правда, мне каким–то образом удавалось не думать об этом. Инстинктивно я все время избегал мыслей о своем одиночестве, отвлекался на какие-то другие задачи. Но вот когда понял, что вышел к своим, меня стало трясти от холода, от страха.

– Хлопцы! Федя! Это я! Шурка– москвич! Не стреляйте!

Я старался, чтобы мой голос не выдал состояние страха, которое охватило меня в эти мгновения. Поэтому голос мой звучал неестественно. В пещере притихли. Федя Воронихин и бойцы его группы были опытными партизанами. Поэтому, прежде чем откликнуться на мои крики, они должны были убедиться, что я не привел за собой «хвост». Тем более, что голос мой был какой-то не такой. Сам Федя до войны был егерем в охотохозяйстве на Вологодчине. А бойцы в его группе были, в основном, сибиряки. Группа мгновенно как бы растворилась в лесу вокруг пещеры. В пещере остался только сам Федя. Я бросился к нему в каком-то истерическом состоянии: то ли смеялся, то ли плакал. Меня трясло, зубы стучали, из глаз лились ручьем слезы.

– Федя! Федя!… – я не мог больше ничего выговорить.

Через некоторое время, убедившись, что я действительно один, что хвоста за мной нет, в пещеру собрались остальные воронихинцы. Меня отпоили горячим хвойным отваром, укутали полушубком. Прошло довольно много времени, прежде чем я смог членораздельно рассказать все, что случилось.

Федя страшно разозлился:

– Это же черт знает что! Ну, хорошо. Начштаба мог забыть, что ты ушел в деревню. У него дел невпроворот. Но дежурный взвод, что тебя выпускал с базы, патрули, что встретили в деревне, должны были помнить. Да и Жора тоже хорош! Я бы бой в деревне принял, но своего бойца немцам не оставил. Одно слово – партизанщина. Нет у них армейской закваски. Ну да ладно, Шурка, успокойся. Лады? Все уже прошло. Теперь ты с нами. Мы-то тебя не бросим. А ты молодец! И сам выскочил, и карабин не потерял. Вообще действовал, как надо, на все сто! Я буду просить у Жоры, чтобы он тебя в мою группу отпустил. Будем вместе на «железке» работать. Лады?

– Лады. А можно, я буду “на шнуре”?

Федя рассмеялся:

– Нет, вы посмотрите на него. Он уже условия ставит. «На шнуре»! Это, брат, еще заслужить надо, чтоб тебя «на шнур» поставили. Вот сходим разок–другой, сбросим эшелончик, поглядим тебя в деле, тогда и «о шнуре» подумаем. А пока всем отдыхать! Завтра начнем искать отряд. Немцам в ближайшие дни блокаду снять придется. Под Сталинградом сейчас такое творится! Наши вот-вот перейдут в наступление. Мы только что сводку приняли. Попомни мое слово, им сейчас туго придется. Там такой котел будет, что ого-го! Сплошная окрошка! Вот мы отряд найдем, возьмем взрывчатку и подольем в тот «котел» своего «масла. Лады?

– Лады. Только взрывчатку мы и без отряда взять можем. Мы когда на Круглой поляне груз с самолета принимали, несколько парашютных мешков со взрывчаткой оставили в «захоронке» – тяжело было на базу тащить. Не в той, что здесь около пещеры, а в другой, но тоже неподалеку. Я знаю, где!

– Ну да? Вот это здорово! Слышали, хлопцы? Как говорит «начбой»: «Тады усе у парадку!» Делаем так: с утра Николай Васильевич и Петя Глебов пойдут искать отряд, а остальные вместе с Шуркой принесут из “захоронки” мешок тола. Соорудим несколько зарядов и пощекочем фрицам нервы. Лады? Только вот Шурке надо какие-то шлепки соорудить.

Николай Васильевич, самый пожилой в группе партизан, много лет охотничавший где-то в сибирской глуши, согласно кивнул:

– Что–ничто придумаем. Я ему лапти-скороплетки сварганю. И портянки запасные дам. Не в носках же ему по снегу бегать.

– А я меховую безрукавку. Лады? – вступил в разговор Петя Глебов.

– Значит, всем спать! Первым дежурить Софронову, потом Кобрину, он меня разбудит. Шурка от дежурства сегодня свободен. Лады?

Проснувшись поутру, я убедился, что Николай Васильевич слов на ветер не бросает. Аккуратненькие лапоточки с подошвой из березовой коры уже были готовы. Старый охотник помог приладить столь непривычную для меня обувку. Ногам сразу же стало тепло. Петина безрукавка обернулась вокруг меня дважды. Пришлось использовать вместо ремня, оставшегося в избе сапожника, парашютную стропу, применяемую подрывниками: тот самый «шнур».

Федя Воронихин с радистом остались в пещере, пытаясь связаться с какой-либо другой диверсионной группой нашего отряда, имеющей рацию, чтобы определиться с обстановкой. Николай Васильевич с Петей ушли на поиски отряда, а остальные ребята пошли со мной к «захоронке». Добравшись до места, мы по всем правилам разведки осмотрели все вокруг и убедились, что к «захоронке» никто не подходил. Осторожно, чтобы не делать лишних следов, достали из ямы один парашютный мешок с толом. Коробка с упрощенными взрывателями была укутана в большой кусок мягкой фланели. Детонаторы – отдельно, бойки с пружинами – отдельно. Все это мы переправили в пещеру, где Федя Воронихин и минеры Слава Софронов и Олег Бородин стали готовить заряды разной мощности. День незаметно подошел к концу. Вернулись Николай Васильевич и Петя. К сожалению, им не удалось не только найти отряд, но даже приблизительно определить направление его движения от базового лагеря. Разведчики поработали на славу и так запутали следы, что даже такой опытный следопыт–охотник, как Николай Васильевич, не смог выяснить, в какую сторону ушли партизаны.

– Ну что ж, – резюмировал Воронихин итоги дня, – отряд пока куда-то испарился. И для немцев и, к сожалению, для нас тоже. Но со взрывчаткой, благодаря Шурке, все в порядке. А коль так, будем продолжать работу на «железке». Лады? Надо только в Ляжин заскочить, к дядьке Софрону: лапти у Шурки долго не протянут, надо раздобыть ботинки или сапоги. Дядька Софрон, думаю, поможет. Завтра с утра и двинем. Лады? Кстати, у него оставим «маячок» для Соловьева. Может появится когда-никогда, узнает, что мы живы-здоровы и Шурка с нами. Лады?

На следующий день мы двинулись в путь. Шли осторожно. Немцы, словно муравьи, сновали повсюду, поэтому переход даже небольших проселочных дорог обставлялся всеми мерами предосторожности, и опытный разведчик противника не должен был заметить продвижение группы.

Деревня Ляжин, первая цель нашего маршрута, была уже за границей района, блокированного немцами. Здесь находился только небольшой гарнизон полицейских, которые размещались в центре села, в колхозном клубе и никуда не вылезали, так как боялись всех: и районного начальства, и немцев, а уж про партизан и говорить нечего. Поэтому, убедившись, что карателей в деревне нет, группа пробралась прямо на софроновское подворье. Дядька Софрон, Софрон Иванович Ванькевич, к которому мы пришли, был староста деревни, назначенный немцами. В свое время от «раскулачивания» в Ляжине пострадали двое: мельник Петр Карпович и Софрон Ванькевич, крепкий хозяин, имевший пять коров и двух лошадей, что в нищей деревушке, лежащей среди болот белорусской глубинки, было явлением необычным. И никого не интересовало, что и коров и лошадей молодой крестьянин вырастил из телят и жеребят, купленных им за деньги, честно заработанные собственным горбом на торфоразработках в Смолевичах. «Комбедовцы», проводившие раскулачивание, видели только результат: пять коров и две лошади, когда у остальных селян при создании колхоза «Красный дар» на тридцать два двора набралось только двадцать семь коров и девятнадцать лошадок. «Кулака» забрали в район. Но коль скоро он не сопротивлялся и был согласен вступить в колхоз, его не выслали. Через некоторое время он вернулся в Ляжин. И все эти годы работал колхозным конюхом. Работал усердно. Лошадей берег. Колхозный табун вырос более чем втрое. Росла, и быстро росла, и семья Софрона. Перед самой войной родилась младшенькая, Оля. Была она седьмым ребенком и шестой девочкой. А когда пришли немцы, кто-то вспомнил, что Ванькевич из «раскулаченных», и его назначили старостой. Но став старостой, Софрон не стал предателем. В его хате партизаны всегда находили приют и помощь. Через него поддерживали связь с подпольщиками в Березино и в Борисове. Помогал староста партизанам и продовольствием. В то же время делал все это очень осторожно и у немцев подозрения не вызывал. Вот и на этот раз наш приход остался незамеченным полицаями. Группа расположилась в сарае. В дом незаметно пробрались только мы с Воронихиным. Дядька Софрон, увидев мою «обувку», разохался:

– Ды як жаш это можна, хадзить у такой обуви по грази да по снегу? Найдем табе добрые боты, найдем. Мне свояк мой, Иван Сацук, дав дитячи боты, чтоб я их на соль зменял. Вот мы их зараз и примерим. Я так думаю, что они будут табе згоди. Ну, а соль я яму у другой раз прывязу. Га? И свитку найдем, куртку то есть.

Воронихин улыбнулся:

– Все-то у тебя, дядько Софрон, уже продумано. И на все уже есть готовое решение. Вот бы еще с отрядом нам связаться, так и вообще все “ у парадку” было бы.

– Дык Жора Соловьев гразылся днями заскачыть. Вот я яму и скажу, шо вы были. Га?

– Лады! И скажи, что мы пойдем на “железку”, но сначала пощекочем фрицев на Могилевском шоссе. Если услышат что с “Могилевки”, пусть знают – наша работа. А уж после 20-го двинем под Печи. Я там участочек присмотрел – любо-дорого: поезда идут в ложбинке, так что весь завал останется на путях. А восстановительный поезд мы отсечем вторым зарядом. Я хотел в этот раз туда заскочить, да тол весь израсходовали под Сморгонью. А теперь это будет операция имени Шурки. Он нам взрывчатку раздобыл. Вот мы и попробуем, получится из него диверсант или нет.

– Ну эта уж ваша справа, як и што вы будете рабить. Я даю боты, даю сало, даю бульбу. Ну и хлеба нямного дам. Мамка наша заучера спякла. И Жоре скажу, шо вы были. И усе. А много знать мне ня трэба. Га?

Распрощавшись с гостеприимным дядькой Софроном, мы отправились на Могилевское шоссе. В течение нескольких дней высматривали подходящую добычу. И дождались. По шоссе двигалась штабная легковушка с офицером, сопровождаемая лишь одним полугусеничным транспортером с солдатами. Я «прогуливался» по обочине, группа лежала в засаде. Увидев, что на шоссе больше никого нет, я подал условный знак ребятам, а сам быстро бросился в кусты.

Небольшой мостик, заминированный нами, заранее вздыбился точно под транспортером, который, перевернувшись, придавил собой основную группу солдат сопровождения, отрезав оставшихся в живых от легковой машины. Пулеметчик Ашот Мирумян, «армянин московского розлива», как он сам себя называл, открыл огонь по передней машине. Шофер отключился сразу. Офицер оказался счастливей. Вывалившись из машины, он рванулся через кювет в кусты, прижимая к груди портфель, который, видимо, и был причиной его поездки. В те самые кусты, в которых сидел я.

Для меня этот его маневр был настолько неожиданным, что я не успел даже сорвать с плеча карабин. Оставался пистолет. Выхватив его, я крикнул офицеру:

-Hende hoch! Ich werde schissen! (Руки вверх! Стрелять буду!)

Я не заметил, когда он успел выхватить свой «Парабеллум» и выстрелить. Но он не попал. Его пуля только задела слегка рукав куртки. Мой выстрел навскидку оказался удачней. Перевернувшись по инерции через голову немец, выронил портфель и «парабеллум» и остался недвижимо лежать метрах в десяти от меня. Быстро подхватив портфель и пистолет, я помчался к основной группе. И вовремя. Очухавшаяся от неожиданности охрана открыла по нам бешеный огонь. К тому же на шоссе со стороны Могилева показалась колонна машин. Мы быстро ушли в лесную чащу. Шедший последним Олег Бородин на всякий случай поставил на пути отхода пару небольших мин.

Уже потом выяснилось, что в портфеле были сводки интендантского управления одной из немецких армий о продовольственном и вещевом снабжении частей в прифронтовой полосе. А «Парабеллум» я подарил Николаю Васильевичу. Для меня он был тяжел, к тому же мой «Вальтер» уже был хорошо пристрелян. А Николай Васильевич опробовал мой подарок в ближайшем же бою. И остался доволен.

На «железку» мы попали значительно позже. До этого успели не единожды схлестнуться с немцами, которым блокада не принесла ожидаемых результатов и которые пытались свою злость выместить на жителях окрестных сел. Нашей группе удалось несколько раз подзадержать карателей перед деревнями, давая возможность жителям уйти в лес до появления фашистов.

Потом мы, наконец, встретились с отрядом. Вот тогда-то я и узнал, как меня «забыли» в Кленовке, как решили, что я попал в лапы к фрицам, и ушли с базы, опасаясь появления там фашистов. Как Жора Соловьев неоднократно, рискуя жизнью, пробирался в гарнизоны, пытаясь выяснить, нет ли меня среди арестованных. Но все бесполезно, пока случайно не оказался в Ляжине у дядьки Софрона, который и поведал ему о нашем визите. Правда, начальник особого отдела отряда несколько раз пытался «уговорить» меня сознаться, что я все же побывал у немцев, но комиссар, прознав про это, поимел с ним «беседу», после чего тот оставил меня в покое. Самым удивительным в этой истории для меня было то, что, несмотря на многодневные скитания в дождь и холод, я не подхватил даже легкого насморка.

А блокаду немцы сняли, как только наши войска под Сталинградом перешли в контрнаступление. Частями, что предназначались против партизан, пришлось срочно затыкать дыры на фронте.

В предновогодние дни к нам в отряд приехало начальство: секретарь подпольного обкома партии и представитель Белорусского штаба партизанского движения. Отряд выстроили в каре. Секретарь сказал речь и поздравил нас с наступающим 1943-м годом. А потом вручали правительственные награды. Комиссар отряда и начальник штаба получили ордена Ленина, Соловьев, Воронихин и Атапин – ордена Красного знамени, доктор Тихомиров, Николай Васильевич и Витя Пономарчук – ордена Красной звезды. Меня наградили медалью «Партизану Великой Отечественной войны» 1 степени. Такую же медаль вручили и командиру отряда. Еще шесть человек получили партизанские медали 2-й степени.

Материал передан для публикации автором воспоминаний.

www.world-war.ru

Orphus

Консалта абонентское юридическое обслуживание юробслуживание.рф.
Курсы немецкого
Порядок приема абитуриентов Региональные справочники
deutschkurse.ru
Пневматическая винтовка
Пневматические винтовки Диана купить! Самовывоз. Быстрая доставка! Заходи
пневматика.выбирайте.рф
Мебель для прихожей
MebelMoscow Мебель для прихожей фабрики Modenese Gastone на заказ
mebelmoscow.ru


Log in