Возвращение в Москву

Электричество в Москве не отключали, но лимитировали, поэтому в коридорах (они не имели окон) было хоть глаз выколи. Папа светил фонариком, скоро мы были перед нашей квартирой. Мама достала ключ, мы вошли в комнаты. Всё было так, как два года назад, когда мы с печалью в сердце и страшась будущего отсюда уходили. Кажется, даже пыли на мебели не прибавилось, и наши куклы всё также лежали на наших кроватях.

Военное лагерное детство

В Оредежи нас втиснули в товарные вагоны, привезли в Латвию. В моей мет­рике появился штамп: «Военнопленный из оккупированных областей СССР. Огра, 23 ноября 1943 года». Здесь нас раздали богатым латышам в качестве ра­ботников. Мы попали на хутор Мисдалат, где уже было несколько работников. Хозяйка оказалась доброй, подарила маме красивое платье с передником и по­ручила готовить.

Из Перепелкино в Москву

В начале 1942-го года к нам в школу пришла делегация: один мужчина, три женщины. Они говорят: «Дети, надо помочь взрослым!». Мальчишек направили на Первую Образцовую типографию. Меня привели на Фабрику полевого снаряжения на Большой Татарской. Поступив работать, я даже не умела иголку-то держать по-настоящему. Научили держать иголку, наперсток не сбрасывать.

Дневник Аллы Киселёвой

Новость, сегодня по радио объявили норму: крупу, крупы выдали мало, но это хороший признак. Теперь каждый день выдают какие-нибудь продукты, то масло, то сахар. Но нормы маленькие. Сегодня вымыли Мишеньку и вымоемся мы с мамочкой. Мы наверно не мылись месяц, очень приятно помыться.

11 декабря 2015 | Киселёва Алла

Глубокий тыл

С первых дней войны вглубь страны началась эвакуация жителей из прифронтовых территорий. Уже осенью 41-го Чернушинский район принял более 8 тыс. жителей из Ленинграда и Москвы, Украины и Белоруссии, Карелии, Смоленской и Калининской областей. В спешном порядке было создано 22 дома-интерната, где обрели приют более 2 тыс. эвакуированных детей.

09 декабря 2015 | редакция сайта

Из фашистского гетто в Минске

Мама со мной, своими сестрами, их детьми, нашим дедом и бабушкой — мамой моего отца, сложив на нанятую телегу нехитрый, разрешенный взять с собой в гетто домашний скарб, отправились в предписанное немецкой комендатурой место. Это было вошедшее в историю Второй мировой войны минское гетто, куда собрали всех жителей города еврейской национальности, а потом и согнанных из ближайших местечек и еще привезенных из Германии.

Два года жизни в эвакуации

Закончился первый месяц нашей жизни в эвакуации. Мы пообвыкли, притерпелись к новой жизни, которая так отличалась от той, которая у нас была недавно, научились обходиться без привычных удобств. Не было воды, электрического освещения, канализации. В доме было холодно, боялись, что дров до весны не хватит. Однако была, слава Богу, крыша над головой, это было главное.

Благополучная эвакуация в Тюмень

Никто из нас не пропал, не умер от голода или тяжёлой болезни. Конечно, трудностей хватало, как и у всех. У нас вскоре отключили электричество, а ни свечей, ни керосиновых ламп в продаже не было. Мама купила 2 «коптилки» —  так называлось сооружение из пустой консервной банки с запаянным верхом, в котором была пробита дырка.

Из Москвы в Тюмень

Мы выехали из Москвы вовремя. Все наши знакомые и соседи, которые припозднились, ехали в эвакуацию в теплушках, без возможности умыться, без уборных, ехали месяц, а то и дольше. В середине октября, когда Москва была на осадном положении, люди шли из Москвы пешком, не хватало ни теплушек, ни даже вагонов метрополитена (их тоже приходилось использовать).

Жестокие реалии войны

Отец больше не взбадривал нас вестями о назревающем резком переломе военной обстановки в нашу, советскую, пользу. Родители ложились спать, закрывая плотно окна ставнями и за­пасаясь на ночь заряженным трофейным немецким карабином и крупнокалиберными пистолетами. Даже мне, мальчишке, клали под подушку заряженный браунинг, которым я, по правде говоря, ещё не умел пользоваться.

Русские отверженцы

А я только теперь «русская свинья» за номером 25795. На груди у меня OST, на фуражке рабочий номер, а собственный номер в кармане, хотя заставляют носить на шее. Весь изнумерован. Что такое OST говорят, это «осел советской территории», а свежее будет «остерегайтесь советской твари».

Последние свидетели

Слышу через окно папин голос и не могу поверить: неужели это папа? Не верилось, что я могу увидеть папу, мы привыкли его ждать. Для нас давно папа был тем, кого надо ждать и только ждать. В школе в тот день сорвались занятия — все пришли посмотреть на нашего папу. Это был первый папа, который приехал с войны. Еще два дня мы с сестрой не занимались, к нам без конца подходили.

31 августа 2015 | Алексиевич Светлана

Память о войне — хлеб с лебедой

К началу Великой Отечественной войны мне исполнилось пять лет. В первые дни ушел на фронт и мой отец. Остались мы с мамой, сестрой и стареньким дедом в недостроенном доме, жили в котором до 50-х годов прошлого века. Матерям некогда было заниматься нашим воспитанием: им приходилось работать и за себя, и за мужей.

Бежали в Москву

Бабушка писала, что она старенькая и за ней нужен уход, что если умирать, так только там, где родился. Видно мама писала, что нам плохо живется. Еще бабушка писала, что в доме есть сумка с мукой, на первое время как-нибудь проживем. В 1942 году после бабушкиного письма мы с мамой решили ехать обратно в Москву.

Потери

Труднее всего доставалось матери. Она должна была находиться в школе хоть как-то прилично одетой, что трудно было осуще­ствить в наших условиях. Здоровье матери ухудшилось. Она перестала посещать школу. Едва наступила весна мы с братом отправились в колхоз на по­левой стан, чтобы как-то прокормиться, да и хлебные карточки оставляли матери, чтобы она могла немного лучше питаться.

Новогодняя быль

На столе лежало несколько кусочков только что полученного хлеба напополам с какой-то трухой, студень, сваренный из клея, два кусочка сахара. На двух почти разломанных стульях — женщина и десятилетняя девочка. Они ждали, когда часы пробьют 12, чтобы приступить к нехитрой новогодней трапезе. Вдруг Девочка, что-то вспомнив, подбежала к своему шкафчику и извлекла из него пять кульков.

Встать на ноги

Самое трудное военное время мы пережили у родственников в селе, находившемся в 18 километрах от нашего дома. Свое жилье в городе нам пришлось оставить из-за доноса соседки, что мы якобы встречаемся по ночам с отцом-партизаном. Это была выдумка чистейшей воды, и, слава Богу, что ей не поверили, однако все-таки нам посоветовали куда-нибудь уехать.

Страшно остаться одному

До меня не доходило, что отец больше не встанет, и вот так в пыли, на дороге, я его должен бросить. На нем нигде не было крови, он просто молча лежал. Меня от него оттянули силой, но много дней я шел и оглядывался, ждал — отец меня догонит. Просыпался ночью. Просыпался от его голоса. Я не мог поверить, что отца больше у меня нет. Так остался я один и в одном суконном костюме.

15 октября 2014 | Алексиевич Светлана

Осознание жизни по дороге в эвакуацию

Было темно, но вдруг я увидела, что сижу в телеге, которую везёт лошадка. Я помню это, как будто это было вчера, да и самое непонятное и удивительное, что я всё понимала и лошадь была не в новинку, понимала, что мне надо жить теперь. Окружающих людей я, как будто и не видела. Но они были.

На войне не как на войне?

Читаешь эти письма и понимаешь вдруг: а ведь они не о войне — они о мире. Все рассказанное в них как бы спорит с известным изречением: «На войне как на войне». Люди как будто сговорились не делать скидок на обстоятельства, ни в чем не уступать лихолетью. Что бы там ни происходило, они знали: детей надо лечить, учить, верить в их будущее.

18 июля 2014 | Александрова И.