Расчищая как-то площадку перед лагерными воротами, я услышал слово «камерад», произнесенное каким-то детским голосом. Подняв голову, я увидел у забора за колючей проволокой паренька, как мне показалось, моего сверстника. Он был в серозеленой, изрядно замыз­ганной шинели, соломенных валенках, «изобретенных» немцами еще в сорок первом под Москвой, и в пилотке, вывернутой так, чтобы зак­рывались уши.

24 июля 2009
|
Фотоархив

Ханс фон Люк

Разведка известила меня, что союзники создали сильные противотанковые рубежи в 5 километрах к западу. Мне стало очевидно, что выполнить поставленную задачу силами легко вооруженного разведбатальона мне не удастся. Однако я знал Роммеля, знал его размах и то, что он не потерпит, чтобы подчиненный командир не попытался сделать все возможное для достижения цели.

И вот таких, необученных мальчишек, погнали искупать вину, тех, кто бросил нас тогда в сорок первом на милость победителя. Нас швыряли в атаки перед регулярными войсками. Это очень страшно, бежать в атаку, да ещё без оружия. Бежишь и кричишь от страха, больше ты ничего и не можешь. Куда бежишь? Зачем бежишь? Впереди пулемёты, сзади пулемёты. От этой жути, люди с ума сходили.

И вот таких, необученных мальчишек, погнали искупать вину, тех, кто бросил нас тогда в сорок первом на милость победителя. Нас швыряли в атаки перед регулярными войсками. Это очень страшно, бежать в атаку, да ещё без оружия. Бежишь и кричишь от страха, больше ты ничего и не можешь. Куда бежишь? Зачем бежишь? Впереди пулемёты, сзади пулемёты. От этой жути, люди с ума сходили.

И вот таких, необученных мальчишек, погнали искупать вину, тех, кто бросил нас тогда в сорок первом на милость победителя. Нас швыряли в атаки перед регулярными войсками. Это очень страшно, бежать в атаку, да ещё без оружия. Бежишь и кричишь от страха, больше ты ничего и не можешь. Куда бежишь? Зачем бежишь? Впереди пулемёты, сзади пулемёты. От этой жути, люди с ума сходили.

Дважды и трижды я уловил его новый не примеченный мной ранее жест — он поддергивал рукава, тяготясь отсутствием дела. Весь этот день, который, возможно, предрешал исход предпринятого еще раз немецкого рывка к нашей столице, судьбу второго тура битвы за Москву, день массового героизма — под таким названием он вписан в историю войны, — Панфилов провел в деревне Шишкине, почти лишенный возможности управлять войсками. Телефонные шнуры, соединявшие генерала с подчиненными ему штабами, теми, что оказались в круговерти боя, были порваны, посечены.

17 июля 2009
|

Т.С. Богатырева

Воинские части располагались по велению командиров. Открывалась дверь в дом, и командир спрашивал: «Бойцы есть?». Если ответ: «Нет!» или «Уже ушли», то входили человек 20 и более и валились от усталости на пол, сразу засыпали. Вечером в каждой избе хозяйки варили в 1,5-2-ведерных чугунах картошку, свеклу, суп. Будили спавших бойцов и предлагали поужинать, но не у всех порой хватало сил подняться, чтобы поесть.

А.А. Бурдо

Вышли четыре самых молодых, я в том числе. Потом, когда смотрел фильмы, в которых весь батальон делает шаг вперед, мне было смешно. Каждый хотел выжить. Прав был Наполеон, когда говорил, что самый лучший солдат 16-17 лет. Они не обременены семьями. И в голове у них романтика. Романтики у нас не было, семей тоже. Кто же пойдет вперед. У нас только матери. Но о них мы часто как-то забывали.

А.А. Бурдо

Вышли четыре самых молодых, я в том числе. Потом, когда смотрел фильмы, в которых весь батальон делает шаг вперед, мне было смешно. Каждый хотел выжить. Прав был Наполеон, когда говорил, что самый лучший солдат 16-17 лет. Они не обременены семьями. И в голове у них романтика. Романтики у нас не было, семей тоже. Кто же пойдет вперед. У нас только матери. Но о них мы часто как-то забывали.

А.А. Бурдо

Вышли четыре самых молодых, я в том числе. Потом, когда смотрел фильмы, в которых весь батальон делает шаг вперед, мне было смешно. Каждый хотел выжить. Прав был Наполеон, когда говорил, что самый лучший солдат 16-17 лет. Они не обременены семьями. И в голове у них романтика. Романтики у нас не было, семей тоже. Кто же пойдет вперед. У нас только матери. Но о них мы часто как-то забывали.

Первую зиму мы продержались на старых запасах. Когда все подъели, начали голодать. Принесет, бывало, Толя домой мыть посуду из-под офицерского обеда, так мы все котелки вылижем, на стенках всегда оставалось сколько-нибудь супа. Однажды мы положили вымытую ложку на край плиты, и у нее отвалился черенок. Немец долго ругался и кричал на Толю: «Где хочешь, но достань мне такую же ложку!»

А.А. Бурдо

Пока водитель интересовался как проехать в комендатуру, и несколько человек пробовали ему объяснить, не зная немецкого, я подошел к мешкам, перерезал веревку, и, взвалив мешок на спину шатаясь, зашел за киоск, где и бросил его на землю. Машина тронулась, и два оставшихся мешка упали на землю, и машина наехала на них задними колесами. Мешки лопнули, и сахар высыпался на дорогу.

А.А. Бурдо

Пока водитель интересовался как проехать в комендатуру, и несколько человек пробовали ему объяснить, не зная немецкого, я подошел к мешкам, перерезал веревку, и, взвалив мешок на спину шатаясь, зашел за киоск, где и бросил его на землю. Машина тронулась, и два оставшихся мешка упали на землю, и машина наехала на них задними колесами. Мешки лопнули, и сахар высыпался на дорогу.

А.А. Бурдо

Пока водитель интересовался как проехать в комендатуру, и несколько человек пробовали ему объяснить, не зная немецкого, я подошел к мешкам, перерезал веревку, и, взвалив мешок на спину шатаясь, зашел за киоск, где и бросил его на землю. Машина тронулась, и два оставшихся мешка упали на землю, и машина наехала на них задними колесами. Мешки лопнули, и сахар высыпался на дорогу.

Шестого июля 1941 года учащиеся школ Дзержинского райо­на города на Неве и несколько преподавателей во главе со старшим, учителем ботаники школы №12 отправились пассажирским поездом с Витебского вокзала в Старую Руссу. Ленинградских детей предполагалось временно разместить в деревнях Демянского района, подальше от приближавшейся линии фронта.

Наконец тяжелая дверь открывалась, но мои трудности на этом не заканчивались. Надо было как-то подняться на второй этаж по длинной полукруглом лестнице. И я поднималась, пересаживаясь с нижней ступеньки на верхнюю задом наперед. Преодолев лестницу, надо было встать на ноги и пройти в мамину палату, напротив лестницы. Мамина кровать была справа, за дверью. Мама так изменилась, что ее трудно было узнать.

Наконец тяжелая дверь открывалась, но мои трудности на этом не заканчивались. Надо было как-то подняться на второй этаж по длинной полукруглом лестнице. И я поднималась, пересаживаясь с нижней ступеньки на верхнюю задом наперед. Преодолев лестницу, надо было встать на ноги и пройти в мамину палату, напротив лестницы. Мамина кровать была справа, за дверью. Мама так изменилась, что ее трудно было узнать.

Наконец тяжелая дверь открывалась, но мои трудности на этом не заканчивались. Надо было как-то подняться на второй этаж по длинной полукруглом лестнице. И я поднималась, пересаживаясь с нижней ступеньки на верхнюю задом наперед. Преодолев лестницу, надо было встать на ноги и пройти в мамину палату, напротив лестницы. Мамина кровать была справа, за дверью. Мама так изменилась, что ее трудно было узнать.

Вспоминая блокаду, я поражаюсь маминому мужеству и самоотверженности. В минуты опасности мама была собранной и спокойной, и, наверное, потому к ней тянулись дети, и взрослые, как к сильному и волевому человеку. Даже не пытаясь как-то защитить себя от невзгод, она самоотверженно прикрывала собою учеников и подопечных, считая такое поведение вполне естественным для учителей военного времени, на которых пала ответственность за жизнь детей.

Вспоминая блокаду, я поражаюсь маминому мужеству и самоотверженности. В минуты опасности мама была собранной и спокойной, и, наверное, потому к ней тянулись дети, и взрослые, как к сильному и волевому человеку. Даже не пытаясь как-то защитить себя от невзгод, она самоотверженно прикрывала собою учеников и подопечных, считая такое поведение вполне естественным для учителей военного времени, на которых пала ответственность за жизнь детей.


Log in